Борис Терехов. ЖИЗНЬ В ВОРОТАХ КОЛЫМЫ

(Опубликовано в авторском сборнике «Запах колымского стланика», 2012 год).

ШКОЛА, КЛУБ, СНЕЖНАЯ КРЕПОСТЬ

Автобаза, школа, клуб, концлагерь — вот основные центры жизни поселка в те годы.

Классным руководителем в наших 6-8 классах была Фаина Александровна Ракова. Вот как удивительно сложена жизнь каждого человека. Я мало знал о семье Фаины Александровны, вернее, ничего не знал. И вот в 2008 году на сайте “Одноклассники” я познакомился с Григорием Нищанским, который теперь живет в Израиле. Рассказал ему о нашем поселке и упомянул фамилию классной руководительницы. Оказалось, что они были большими друзьями с ее младшим сыном – Игорем, и учились они на один класс старше, в 1953-1954гг., в девятом.

Вся семья Фаины Александровны из Москвы, причем, в Москве жили рядом, на проспекте Мира. Отец погиб в Великую Отечественную, и они приехали на Колыму в начале 50-х. Игорь закончил 10 классов нашей школы, журфак МГУ, работал в Магадане на телевидение. Григорий потерял с ним связь и просил меня найти Игоря. С большим трудом нашел его, посетил. Вспомнили очень многое. Игорь болеет, из дома не выходит. Домашний телефон переслал в Израиль — Григорию. Так нашлись колымские друзья 50-х годов прошлого столетия. Из разговора с Игорем Раковым я узнал, что моя одноклассница по 8 классу, Лида Попова, тоже закончила журфак МГУ, живет в Москве. Вот только найти ее пока не удается.

Преподавательский коллектив школы старался сделать нашу жизнь полной и интересной. Спортивные состязания между классами, кружки, смотр художественной самодеятельности, заключительный этап которой превращался в общепоселковое мероприятие. Было все — переполненный клуб, строгое жюри, которое выставляло оценки за каждый номер и комментировало свое решение, и главное — участники-школьники с 5 по 10 класс и их родители. Мой друг-Гриша Геворкян был первым “номером” в трио при исполнении “танца с саблями” по балету Хачатуряна. Трио было отмечено жюри, а Гриша получил специальный приз.

С 1 сентября 1953 года в нашем 8 классе появился новый ученик — Игорь Грачев. Он приехал из Москвы. Игорь внес в класс да и во всю школу что-то новое. Он был высок, отлично играл в волейбол и баскет. В нашем восьмом классе все были одногодки, но в девятом, а особенно в десятом, были ребята на год, два старше и баталии с ними с приездом Игоря превращались в настоящие битвы и нередко заканчивались в нашу пользу. Старшие Игоря не любили, он посягал на их авторитет, у нас он стал вожаком и пользовался большим авторитетом. Видимо, в Москве он занимался боксом и привез с собой две пары боксерских перчаток. На уроках физкультуры стал показывать нам основы боксерского боя и где-то через месяц в школе уже была настоящая боксерская секция.

В 1953 году по инициативе одного из преподавателей (Липовского С.С.- узнал фамилию из сайта “Хасынский обозреватель”, где описывается история Палатки) в школе начал создаваться краеведческий музей. Уже летом 1953 года из ребят 9-10 классов был организован отряд, который отправился на двух автобусах по поселкам Колымской трассы.

Автобусы выделила автобаза, охрану осуществляла ВОХР поселкового концлагеря. Летом 1954 года основу отряда составляли уже мы, ученики будущего 9 класса. К сожалению, мне не пришлось принять участие в этой поездке.

По тем материалам, которые были собраны летом 1953 г., основу музея составляли минералы нашего богатого края, история первопроходцев, быт коренных народов, фауна и флора. Ну и, конечно, ни слова, ни одного экспоната о том и о тех, кто составлял 70 процентов рабочий силы каждого колымского поселка — о концлагерях и заключенных.

Зимой основным увлечением в свободное время были лыжи, коньки, зимняя охота с отцом, школьные спортивные мероприятия. На лыжах еще со времен Олы я стоял очень прилично.

Так вот, нас в поселке было только двое, кто отважился на лыжах прямо от метеостанции осуществлять спуски с обрыва. Разгон по сопке, выезд к обрыву, толчок, полет, приземление и выезд прямо к трассе. Частенько внизу собиралась небольшая кучка наблюдателей из шоферов, остановившихся на перекус в столовке или посетителей магазина. Мамка ругалась, но победителей не судят.

Самым ярким событием долгой колымской зимы, без преувеличения, для всего поселка было взятие “СНЕЖНОЙ КРЕПОСТИ.” Сооружать ее начинали еще в зимние каникулы около школы, за интернатом, ближе к баням. Активное участие в соружении принимали интернатовские, приезжали ребята с Хасына, Стекольного. По-моему, всегда был чертеж крепости. Я точно помню лист в руках “главного архитектора” — десятиклассника, фамилия его была, кажется, Бугаев. Вот в ком сочеталось полное единение формы и содержания. Он подзывал к себе старших по классу, у нас в восьмом зимой 1953-1954гг. это был Коля Красильников, давал указания, и мы выполняли все распоряжения. Нарезали, пилили куски снега, подвозили, подносили, укладывали.

Строили крепость дней шесть-семь. Мы, кто жил в нашем микрорайоне у въезда в поселок, уходили на целый день. В интернате нас подкармливали. Крепость, если память не изменяет, имела форму квадрата с башнями, входным проемом. Высота крепости — до середины второго этажа школы. Взятие и штурм крепости переносились на весенние каникулы.

Время шло к весне. Точно не знаю, кто определял в школе, да и для всего поселка, день праздника. Был ли он приурочен к таким современным понятиям, как “Проводы зимы” или “Масленица”, слов и выражений мы таких не знали, но то, что ПРАЗДНИК был, это точно.

И огромное спасибо нашим учителям, что они, как умудренные жизнью люди, воспитывали в нас традициях, заложенных веками на Руси. Ведь среди нас, школьников, пацанов, девчат были представители всех народов России, да и не только России и этот праздник крепил нашу дружбу. До весенних каникул защитники крепости, это были старшеклассники, готовили ее к “ штурму”- обливали водой, укрепляли вход, проводили фортификационные сооружения внутри. К моменту штурма это был очень неплохой укрепузел. Штурмующими были все желающие школьники от 5 до 10 класса, плюс в трудные моменты родители, которые помогали не только советами, но сами подключались к штурму. У штурмующих были и лестницы, и старые столы, старые парты. Мы с Гришей Геворкяном принесли крючья на веревках, которые очень помогали на ледяном панцире крепости. Крючья нам сделали на автобазе по просьбе его отца.

Зимой 1954 года крепость взять не удалось. Защитники были дружны, оборона была построена грамотно, но битва была еще та. Ближе к концу дня защитники открыли свободный вход во внутрь. Сколько же оставалось внутри крепости вырезанных снежных квадратов, рогатин, но главное — переходы, подмостки с одной стороны на другую.

Были ли травмы? Ушибы и синяки были почти у всех штурмующих, но переломы и другие тяжелые травмы отсутствовали. Я уже писал выше, что знания полученные в колымских школах, были глубокими и фундаментальными, ведь весь педагогический коллектив школ состоял из учителей, поработавших не один год в центральных городах союза.

Каждый выпуск в нашей школе был большим праздником для всего поселка. Каждый выпускник облачался в новый костюм, который по традиции тех лет безвозмездно шился за счет поселковой администрации. Правда, и юношей, окончивших школу в те годы, было немного, так в 9 классе (1953-1954гг.) было всего 12 человек. В нашем 8 классе было около 15-16 юношей.

Надо отметить, что до 70% выпускников колымских школ поступали в высшие учебные заведения Союза, и каждый год 1 сентября перед началом нового учебного года на торжественной линейке зачитывались телеграммы такого содержания: «Приезжайте к нам в МГУ» и далее фамилия и слова благодарности — учителям, школе. Такие телеграммы приходили из Ленинграда, Свердловска, Иркутска, Владивостока.

Трагическая смерть отца в январе 1954г. не изменила мамкиного решения доработать до льготной колымской пенсии (в мае 1955-го ей исполнялось 50 лет) и дать мне закончить десятилетку в 1956 г. Но тревожные сообщения сестер из Москвы заставили в спешном порядке уехать уже летом 1954 г. Ситуация заключалась в том, что комната в 30 кв.м на Рождественском бульваре, которую мамка и сестры занимали в 1937 году, была перегорожена и стало две комнаты по 14 кв. м. В одной из них уже была прописана и жила другая семья, а вторая была заселена без прописки. Только активное вмешательство Дальстроя в 1953 г. позволило отстоять эту комнату.

Ранней весной 1953 г. отец впервые с 1936-го поехал в отпуск на материк оформлять документы на комнату. Отпуск был длинным и, видимо, бурным. Две поездки по путевкам на юг в санаторий, заезд на родину — ст. Зима, да и сама Москва — не подарок. Вернулся из отпуска глубокой осенью 1953 г., где-то в конце октября. Стал жаловаться на сердце, но к врачам не обращался. И вот 17 января 1954 года — инфаркт.

Мамкины сестры уже вернулись в Москву. Они виделись с отцом, помогали ему в оформлении документов. От них и пришло тревожное сообщение, что комнату можно вновь потерять и без авторитета отца вернуть будет проблематично. И это определило скоропалительный отъезд нашей семьи. Затем, осенью 1954 г., мамка вернется на Колыму дорабатывать год до пенсии. С собой она возьмет младшего брата. Ему тогда будет 9 лет, а мы с сестрой останемся в Москве. Я пойду в 9 класс, а сестра в профучилище. С нами будет жить тетя Таня, мамина самая старшая сестра, эта, которая единственная из всей дедовской осталась в Москве после 1937г. Пережила войну, осталась цела.

ЛАГЕРНЫЙ НАПРЯГ
И в заключении главы — о лагере и заключенных. ЛАГЕРНЫЙ НАПРЯГ в поселке присутствовал — ЕЖЕДНЕВНО.

Я был, наверное, единственным человеком в поселке, на глазах которого в течение 1096 дней (с июля 1951 г. по июль 1954 г.) протекала внешняя сторона лагерной жизни. С сопки мне хорошо был виден процесс развода и переклички заключенных, построение в колонну и переход к месту работы — ворота автобазы. Серые телогрейки, серые лица. Четверо в ряд, руки за спину. Часто с собаками.

Привычное каждодневное зрелище. От ворот лагеря до трассы метров 500-600, затем поворот и по трассе до проходной автобазы.

Я, тридцатилетний пацан, четырнадцати-пятнадцати летний юноша, обычно прятался за кустами вечнозеленого стланика и ждал. Ждал, когда пройдет колонна, чтобы спуститься с сопки и по прямой — в школу. Вот в этих зарослях стланика я осенью 1953 года впервые увидел и пережил расстрел заключенного. Он рванулся из общей колонны на сопку, в заросли стланика, не доходя метров триста до проходной автобазы. Кто он, этот заключенный? Почему побежал? Это же верная смерть! Может и хотел свести счеты с беспросветной жизнью?!

Что происходило внутри лагеря — не знаю. Но могу вынести некоторые суждения из рассказов рабочих-заключенных, которые работали на метеостанции. За три года их сменилось двое.

В 1951-1953 годах это был замкнутый, интеллигентный человек. Они вели долгие беседы с матерью. Раз в неделю он приносил из лагеря исписанные листки. Я думаю, это были письма на волю, на “материк,”которые заключенные не могли отправить, опасаясь лагерной цензуры. Мать их собирала, упаковывала в конверты и передавала через знакомых шоферов в Магадан. Так было безопасно для заключенных, но всегда присутствовала опасность быть задержанной и оказаться по одну сторону колючей проволоки с ними. Куда тот рабочий пропал- не знаю. Может быть, освободился? Но тогда обязательно зашел бы проститься! Может быть перевели в другой лагерь?

Второй рабочий, видимо, сидел по уголовной статье. Он не попал под амнистию марта 1953 года и проработал на метеостанции до нашего отъезда. Частенько он ходил со мной и братом в поселковую баню. Все тело было покрыто татуировкой, в которой присутствовали все уголовные сюжеты, что вызывало неподдельный интерес у окружающих.

Вечерами, в зимний период, когда он оставался ночевать на метеостанции, его рассказы о приключениях зэка по остроте сюжета и жизненным перипетиям могли сравниться с лучшими образцами современного детективного жанра, да и не только современного. Как сейчас стоит перед глазами картина — кухня, от печки исходит тепло, на столе чай, для него чифир, мать, отец, семья Юртаевых, дежурный наблюдатель и я, приоткрыв дверь детской, внимательно слушаем повествование.

В 1951году на Колыму был сослан отъявленный уголовно-бандитствующий (рецидивисты) контингент заключенных, который не могли удержать в руках в центральных областях союза. Летом 1952 года у подножья нашей сопки, ближе к клубу был построен, как его называл наш рабочий, “изолятор-холодильник”. Территория размером приблизительно 80х60 метров была обнесена сплошным забором, высотой около двух метров, по периметру — несколько рядов колючей проволоки. Из строений внутри (мне с сопки было хорошо видно) — небольшое караульное помещение с печкой — была видна труба, вольер для собак и длинное деревянное помещение типа барака. Это, по всей видимости, и был сам “изолятор — холодильник”, трубы печного отопления над ним отсутствовали.

Как говорил наш рабочий, возвращались оттуда немногие.

Лето 1953 года, первое лето после мартовской амнистии. Тогда из ста восьмидесяти тысяч заключенных по уголовным статьям на волю была отпущена почти половина. Наш поселок был последним перевалочным пунктом по пути в Магадан. Здесь колонна грузовиков 5-7 машин с небольшим конвоем и амнистированными останавливалась на привал. В столовке их кормили. Жители уже знали, когда подойдет колонна, и старались здесь не показываться. Магазин закрывали. Мы не пропускали почти ни одного такого привала. Сидели на сопке, в кустах стланика, наблюдали.

Где-то в конце июля в магазин завезли бочку спирта. К моменту появления очередной партии с амнистированными спирт еще был весь не распродан. В тот момент мы наблюдали, как несколько человек вышли из подсобки столовой, перешли трассу и направились к магазину. Взломать подсобку магазина для них было делом 3-4 минут. Спирт перекочевал в столовку, а далее началась пьяная вакханалия бывших зэков. Сопровождающая охрана не справлялась с ними, вызвали помощь из ВОХР лагеря. Удалось утихомирить, посадить на грузовики и отправить в Магадан. Но на трех амнистированных в колонне стало меньше. Их скрутили и поволокли в изолятор. А до воли оставалось всего 87 километров…

В середине июля 1954 года мы уехали. Мамка решила из Магадана добираться до Хабаровска — самолетом, так что багаж был минимальный. Мне было очень жаль отцовских ружей (два дробовика и мелкашка), охотничьих трофеев — две выделанные медвежьи шкуры. Из Магадана прислали грузовик, мамка с младшим братом сели в кабину, мы с сестрой, укутавшись, в кузов. Простился с друзьями. Спустились на трассу, мост, скальный выступ и я прошептал – ПРОЩАЙ, ПАЛАТКА!

RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...